«Что каждому городу кажется справедливым и похвальным, то и есть для него
справедливым и похвальным, …пока он так думает».

(Диалоги Платон. «Теэтет»).

 

Чувство гипотенузы.

   Миниатюра.

   Отчего так, во всех выпавших на мою долю «любовных треугольниках», судьба обязательно отводит мне позицию гипотенузы? Но никогда не катета. И это всегда так. …И ведь знаю – вожделенная равнобедренность (здесь речь совсем не о совершенствах Изольды Павловны) в прямоугольных треугольниках невозможна по определению, и, следовательно, законное равноправие (сторон) автоматически исключается, знаю, но и роптать не перестану. Ибо древним теоретикам пропорций (особая обида на Эвклида) надлежало бы предвидеть, что изобретённая ими для измерения земельных площадей геометрическая наука обратится через века бесчеловечным мерилом современных межличностных отношений….
    Изольда Павлова – совершенство. Она нежнее Клары Сидоровны, изящнее Веры Осиповны, безмолвнее Светланы Петровны. Единственным достойным конкурентом для Изольды Павловны, примерно равным с ней по силе духовного очарования, может выступать разве что Ольга Харитоновна, но она сейчас в другом городе. Следовательно, сегодня я иду к Изольде Павловне:
    — Изольдушка, — с максимально-возможной сладостью в голосе, обозначаю свое присутствие из-под окна Изольды Павловны. Окно раскрыто, но до третьего этажа, а Изольда Павловна живёт именно на третьем, голосовая сладость долетает с потерей концентрации «сахара», поскольку общая воздушная атмосфера во дворе горьковатая. А горьковатая оттого, что живущая этажом ниже Светлана Петровна полна неразделённой ни с кем грусти. Причём грусти безмерно глубокой, от чего собственно и различимо-горьковатой. — Изольда Павловна? — стараюсь кричать так, чтоб воздушный поток моего голоса огибал открытое окно Светланы Петровны, зачем же прибавлять горечи в её и без того безрадостное существование. — Изольда Павлова, ты дома? Ответь! — безмолвие за её кружевными занавесками настораживает, она всегда в это время дома. — Так я поднимусь?! — оповещаю абсолютно без «сахара», и устремляюсь в подъезд. На лестничной площадке первого этажа странное смешение запахов, ароматов и культур, впрочем, на первых этажах всегда чем-то неприятным пахнет, видимо сказывается мрачная близость к грязной и «грешной» земле и безысходная далёкость до чистого и «святого» неба. …Между первым и вторым этажом свежее, но и горечь, распространяемая тоской Светланы Петровны, здесь многократно горче. Задерживаю дыхание, и на третий. Вот и нужная дверь. Жму звонок. Возобновляю дыханье. За дверью тишина. — Кто-нибудь есть дома? — стучу кулаком в дверь. Тишина. И тут, пусть будут прокляты древние изыскатели совершенной математической истины, тревожные ощущения переполняют пониманием того, что я часть геометрической фигуры. Отвергнутая часть. Гипотенуза! Значительнейшая, длиннейшая сторона треугольника, бестактно исключённая непродолжительными катетами, притихшими за дверью….
    Но спасительным громом возвращает, возрождает, выхватывает из геометрической неполноценности, хлопок двери, этажом ниже. Лечу по ступенькам. Спешу к несправедливо одинокой Светлане Петровне. — Светочка? — На всякий случай не громко, поскольку Изольда Павловна может услышать. — Светик? Открой! — Но шорохи и низкий бас за дверью Светланы Петровны, а я точно расслышал посторонний голос, да ещё и исчезнувшая вдруг подъездная горечь, отчётливо проявляет в сознании: И здесь я гипотенуза. Опять гипотенуза! …Но Клара Сидоровна? вспоминаю я. — Кларочка, — из пересохшего горла вырывается её имя. — Я лечу к тебе, — совершенно не стесняясь прохожих, кричу в общественный эфир. — Я знаю, для тебя я никогда не стану гипотенузой….
    Семилетний мальчик, воспитанно отскочивший в сторону, освобождая дорогу восторженному влюблённому, задаёт мамаше вопрос:
— Мам, а что такое гипотенуза?
— Это очень взрослый вопрос, сыночек. И ответ на него придёт сам…. Кстати, ты уже выполнил домашнее задание по арифметике?
 

 

Мелочь.

Миниатюра.

— Жизнь наша из никчемнейших с виду пустячков состоит, — поймав инертного слушателя, философствует Кроликов у барной стойки. — Одним моментальный конец от мелочей этих жизненных, другим потом – после, когда эти, с виду незначительные мелочи, в каждой извилине сапогом чужим отпечатаются. Ибо парадокс изначально заложен в фундамент, главным гвоздем в него вбит, — Кроликов наблюдает отсутствие ясности в глазах «немого» собеседника. — Или арматурой стальной рифленой, специально для арифметических в представлении мира личностей, – разъясняет. — Задаюсь вопросом: что мелочи в моей каждодневной жизни? И есть ли они? — Однако, очевиднейшая скука особы сидящей напротив, поощряет Кроликова к поиску общих тем. Благо бронзовый значок на лацкане пиджака незнакомца, в форме швейной иголки с продетой в ушко ниткой, снабжает нужной информацией. — А вы, собственно, кто будите по профессии? ...Хотите, угадаю?
— Мою профессию угадать нельзя!
— Напрасно вы так думаете….
— Вымершей она считается, оттого и знаю.
— Любопытно. А можно задать наводящий вопрос? — и не дожидаясь ответа, — но существуют ли прямо здесь предметы или симптомы какие, способные указать подсказку? — любознательно вопрошает Кроликов.
— Да, существуют. Причём они прямо перед вашими глазами.
— Ответ готов! — Кроликов уверен в скором разоблачении.
— Ну, и?
— Мне думается, что вы портной.
— Нет. Я звездочет.
— О, извините, — злится промахнувшийся Кроликов. Злится на собственную поспешность: «Мог же вопросиками наводящими опутать! Спешка! А ведь для моих скоростных реакций всегда и намека малого было предостаточно, — надломлен Кроликов. — Впрочем, звездочет, это уж слишком». — Но вы только что сказали, что существуют, причём прямо перед моими глазами, предметы, способные подсказать ответ? ...Или вы имели в виду лунную пыль на плечах своего пиджака? — развеселившись, куражиться Кроликов.
— Да вот же они, — раскрывает пятерню звездочет. — Ими я звезды считаю. А точней – им! — задирает вверх указательный палец, увенчанный медным наперстком.
Не желая расходовать время на персону столь приземлено мыслящую, Кроликов покидает кафе. На улице вечер. Из провала черного неба торчат звезды: «Интересно, а все ли он посчитал? — рассматривает бесконечные искры вселенной. Недавнее недовольство, вызванное собственной неуклюжей поспешностью, сполна компенсируется недоверием. — Необходимо перепроверить. — Нацеливает палец на самую яркую, — одна, …ой! — обожженный палец ищет утешения. Кроликов прижимает вспененную пучку к губам, трет о шерсть свитера. — Ну, конечно же, — ругает себя, — с мелкой следовало начинать. ...Попался, как первоиспытатель вымерший!».
   

 

Интеллектуальное перевоплощение.

Миниатюра.


   «Длинный» ход конём, это когда конная буква «Г» преднамеренно удлиняется ходом на одно или два поля, сохраняя при этом необходимую в шахматах г-образную геометрию – лучшая ловушка для представляющего себя шахматным гением соперника. Ловушка верная и неизменно срабатывающая – противник расслаблен, ибо зрит пред собой дилетанта…. Ещё хороша западня с переодеванием, это когда, нарядившись в несвойственные для себя одежды, например: в униформу налогового инспектора, в «прокатный» фрак, в бороду и курительную трубку писателя, в генеральский, а то и вовсе в маршальский мундир, ты предстаёшь миру заслуженным эталоном «форменной» мудрости, вполне теперь соответствуя костюмированному величию нашего мира…. Однако, и это уж точно высшая степень интриганства, самой верной ловушкой, для склонных в неё попасться, разумеется, было и остаётся – интеллектуальное перевоплощение. Но что, же такое «интеллектуальное перевоплощение», слышу вопрос. Что ж, скажу, открыто – искусство! искусство полного перевоплощения, но без специальной смены повседневной одежды. То есть, и рубашка, и брюки, и галстук те же, привычные для окружающих, но вот сам ты абсолютно другой, новый, дерзкий, захватывающий…».

подробнее...
 

Отложенное исследование.

Миниатюра.
   

   Чужим городом может стать любой город; в том числе и свой. Точно так же как и дом, как и жена, но что никогда не отнести к категории – чужой, так это фронтальное повторение самого себя в зеркале. Обращаю внимание, именно фронтальное! но никогда не профильное, поскольку профильное изображение чрезвычайно неудобно для зрительной фокусировки – сложно оптически его стабилизировать – ускользает….
    А впрочем, существует и ещё один сугубо личностный для каждого, но рудиментарный, по сути, феномен – достоинство; оно тоже всегда только своё и исключительно собственное. И раз уж божественная природа сей феномен полностью у человечества ещё не отобрала, невзирая на редкостность его употребления, то крайне важно успеть своё достоинство где-нибудь да и продемонстрировать, и неважно уже, твердокаменно ли его выпятить – для всех, или наоборот, мягкотело оттопырить, для избранных – своя личная собственность, всё же….
    Собственное достоинство есть и у меня. Но двуликое. Разумеется, не примитивно двуликое, как скажем у двустороннего лицом Януса – покровителя входов, дверей и калиток (любопытно, существовало ли особое божество у античных народов, отвечающее за замочные скважины, глазки и прочие щели?). …Нет, моё достоинство не примитивное. Совсем нет. Скорей – утончённое. Но утончённое до такой часто тонкости, что наблюдающим со стороны глубоко невидимо. Отчего так? Не берусь судить окончательно, но очень похоже, что прекрасно мне известное фронтальное изображение себя самого (очень даже приемлемое) резко контрастирует с профильным, – с безызвестным. Но что же там сбоку? Возможно – ангел, но почему тогда совокупность ангельского профиля с вполне приемлемым фронтом не работает, не вскрывает, не обнаруживает общий блестящий результат? …Или там, сбоку, демон? …Неизвестность!
    Медленно, под закрытыми ресницами, вращаю глазными яблоками. Глубоко загоняю зрачок под надбровные дуги, естественно ничего там не вижу – глаза закрыты, но в темноте головы ощущаю близость своего собственного мозга. Но коль скоро объект моих исследований сейчас не мозг, …зрачки уходят под щеки, где тепло и пахнет едой. А теперь в стороны, …одновременно в разные стороны! Да, с непривычки болезненно, но только нет лучшего способа увидеть себя с неизвестной стороны…. Проникнуться, разгадать, истолковать, …но убегает сознание…. Сон.
    …Разноликие обитатели сновидений упиваются исключительно собственными достоинствами, чужие сложно оптически стабилизировать – ускользают….
 

 

 

Бесплодный черновик.

   Миниатюра.   

   Захлопнувшаяся дверь уняла взбесившийся бумажный листок. Отрезанный дверным полотном ветер остался снаружи – продлить счастливый полёт легковесного сумасшедшего теперь он бессилен. И бумажный листок, лишённый стихийной поддержки, скомканным пируэтом рушится на «землю». Теперь он хлам – приземлённый, униженный обрывок чужих идей, Икар писательского вдохновенья, напрасный и бесплодный черновик, истерзанный и брошенный….
Мы встретились у моря. У холодного Крымского моря, за три дня до Рождества. Она – играющая с береговыми волнами, с задором преследующая их отступление, и всякий раз расчётливо ускользающая от нового волнового наката, и я, сидящий в кафе на набережной, радующийся каждому её счастливому «избавлению». Из уюта шерстяного пледа мне удивительна подобная беспечность – ещё середина зимы, январь! Ей же (Она тоже заметила меня) странен одинокий посетитель «летнего» кафе – уже середина зимы, вот-вот весна! …Недавний объект моего интереса – чайки, я наблюдал их голодные нападки на выброшенную штормом морскую мелочь, теперь мне безынтересны, они будут и завтра, и всегда, но вот Она…?
    О радость, Она в «моём» кафе, заказывает горячее вино, просит плед…. Решаюсь подойти. Она позволяет сесть за её столик. Мы знакомимся. В разговоре обнаруживается масса «общих» тем…. Заказываем ещё вина. Вместе восхищаемся мощью усиливающегося шторма, радуемся, из неги пледов, шквальному январскому ветру. Нам хорошо….
    …Но утро. Забираюсь в остывшую за ночь постель. Ворочаюсь. Сна нет. Поднимаюсь, решаю где-нибудь выпить кофе. Тёмное водами море тяжело и уныло – вчерашний стихийный разгул отобрал бездну сил. Окоченевшее «летнее» кафе мерцает бледными огоньками, удивительно, теми же самыми огоньками, что ночью струились торжественными светлячками – утро.
    Проснувшийся от моих шагов официант снимает со столов и возвращает на места, перевёрнутые «на ночь», стулья, довольно быстро подаёт кофе и только тогда спохватывается – забыл снять шапку-ушанку. Извиняется. Я указываю взглядом на его красный, скатанный временем, далеко не форменный, шарф. Официант снова извиняется, я улыбаюсь ему в поддержку. Мне не холодно, но прошу плед. Укутываюсь, и вдруг Она – играющая с волнами…. Но чайки, как всё-таки здорово наблюдать их голодные нападки на выброшенную штормом морскую мелочь. Ещё бы, чайки будут и завтра, и всегда, а что Она…?
 

 

Новинки графического портфолио

www.artistic.com.ua

Artistic - авторский сайт Алексея Петрова 2010 - 2013©